Запомнить этот сайт


Рекомендуем:

Анонсы
  • Сестры >>>
  • Сестры >>>
  • Трогательный случай >>>


Новости
По многочисленным просьбам.... >>>
А вы знаете что? >>>
Сегодня у кого-то... >>>
читать все новости


Все рассказы


Случайный выбор
  • Трогательный случай  >>>
  • Рыжий  >>>
  • Сестры  >>>

Рекомендуем:

Анонсы
  • Рыжий >>>
  • Трогательный случай >>>
  • Сестры >>>





счетчик

Генерал

1. ОТРЯД "БЕЛЫЕ НАШИВКИ"

Дело было на рассвете двадцать шестого декабря тридцать седьмого года
Мэйдзи [1904 год]. Отряд "Белые нашивки" М-ского полка М-ской дивизии
выступил с северного склона высоты 93 для штурма дополнительного форта на
горе Суншушань.
Так как дорога тянулась под прикрытием горы, отряд в этот день шел в
особом порядке, колонной по четыре. Безусловно, когда ряды солдат с
винтовками стали двигаться вперед по полутемной голой дороге и только
белели в сумраке нашивки да раздавался тихий стук шагов, - это была
трагическая картина. И действительно, заняв свое место во главе колонны,
командир, капитан М., с этой минуты сделался необычно молчаливым, и лицо
его приняло задумчивое выражение. Но солдаты, сверх ожидания, не потеряли
своей обычной бодрости. Этому способствовали, во-первых, сила японского
духа - "яматодамасий" и, во-вторых, сила водки.
Через некоторое время отряд вышел в каменистую речную долину, где с гор
дул сильный ветер.
- Эй, погляди-ка назад! - обратился рядовой первого разряда Тагути,
бывший торговец бумагой, к рядовому первого разряда Хорио той же роты,
бывшему плотнику. - Смотри, все отдают нам честь!
Рядовой Хорио оглянулся. В самом деле, на гребне высившегося за ними
черного холма, на фоне заалевшего неба, офицеры во главе с командиром
полка на прощание козыряли бойцам, идущим на смерть.
- Ну что? Здорово? Попасть в отряд "Белые нашивки" - большая честь!
- Какая там честь! - с горечью сказал рядовой Хорио, поправляя на плече
винтовку. - Все мы идем на смерть. Вот они и говорят, что [за знак чести
купим и убьем]. Дешево это стоит!
- Так нельзя. Так говорить - нехорошо перед [императором].
- Ну тебя к черту! Хорошо, нехорошо - чего там! За козырянье тебе в
солдатской лавочке водки небось не дадут.
Рядовой Тагути промолчал; он привык к повадкам приятеля, которому
стоило подвыпить, чтобы сразу же начать свои циничные шуточки. Но рядовой
Хорио упрямо продолжал:
- Нет, за козырянье ничего не купишь. Вот они и напевают на все лады,
дескать, ради государства, ради императора. Только все это враки. Что,
брат, разве не верно?
Тот, к кому обратился рядовой Хорио, был тихий ефрейтор Эги из той же
роты, бывший учитель начальной школы. Однако на этот раз тихий ефрейтор
почему-то сразу вспылил и, казалось, готов был полезть в драку. Он злобно
бросил прямо в лицо подвыпившему Хорио:
- Дурак! Идти на смерть - наш долг!
В это время отряд "Белые нашивки" уже подымался по противоположному
склону речной долины. Там безмолвно встречали зарю шесть-семь фанз,
обмазанных засохшей грязью, а над их крышами громоздилась холодная
темно-бурая гора Суншушань с будто выписанными на ней зеленоватыми
складками. Пройдя деревню, колонна рассыпалась. Солдаты в полном
снаряжении стали карабкаться по тропинкам и ползком медленно приближались
к позициям противника.
Разумеется, вместе с другими ползком продвигался вперед и ефрейтор Эги.
"За козырянье тебе в солдатской лавочке водки небось не дадут" - эти слова
рядового Хорио не шли у него из головы. Однако по натуре неразговорчивый,
он держал свои мысли при себе. Но с тем большей силой эти слова раздражали
его и в то же время вызывали боль, точно бередили старую рану. Продвигаясь
ползком, как зверь, по подмерзшей тропинке, он думал о войне, думал о
смерти. Однако в этих мыслях не было ни луча света. Даже если смерть [ради
императора]... все равно она проклятое чудовище. Война... он почти не
считал войну преступлением. Преступление, поскольку источник его, в
отличие от войны, в страстях отдельных личностей, в известной мере можно
[понять]. Но [война - служба императору], и больше ничего. А он - да не
только он, две с лишним тысячи человек из разных дивизий, сведенные в
отряд "Белые нашивки", волей-неволей должны умереть на этой великой
[службе].
- Пришли! Пришли! Ты из какого полка?
Ефрейтор Эги огляделся по сторонам. Отряд добрался до сборного пункта у
подножия Суншушань. Здесь уже толпились солдаты из разных дивизий в
мундирах цвета хаки, украшенных старомодными нашивками.
Его окликнул один из них - тот, что сидел на камне под бледным солнцем
и выдавливал угорь на щеке.
- М-ского полка.
- Тепленькое местечко!
Ефрейтор Эги не ответил на шутку, лицо его было мрачно.
Несколько часов спустя над позициями пехоты со страшным ревом
проносились снаряды - и свои и вражеские. На склоне горы Суншушань,
высившейся прямо перед глазами, наша морская артиллерия из Ляцзятунь тоже
взрывала тучи желтой пыли. Каждый раз, когда вздымалась такая туча пыли, в
воздухе сверкала лиловая вспышка, и при дневном свете это было особенно
страшно. Однако, выжидая удобный момент, двухтысячный отряд "Белые
нашивки" не терял обычной бодрости. В самом деле, чтобы не быть
раздавленными страхом, им только и оставалось держаться как можно веселей.
- Чертовски палят!
Рядовой Хорио взглянул на небо. В эту секунду протяжный вой вновь
разодрал воздух прямо над его головой. Хорио невольно втянул голову в
плечи и обратился к рядовому Тагути, который прикрыл нос платком, чтобы
защититься от тучи пыли и песку.
- Это двадцативосьмисантиметровый.
Рядовой Тагути изобразил улыбку. И тихонько, чтобы не заметил Хорио,
спрятал платок в карман. Это был вышитый по краям платочек, подаренный ему
приятельницей-гейшей, когда он уезжал на фронт.
- У него другой звук, у двадцативосьмисантиметрового, - сказал Тагути и
вдруг растерянно выпрямился. В то же время и другие солдаты один за
другим, как будто по неслышной команде, стали вытягиваться в струнку: в
сопровождении нескольких штаб-офицеров к ним величественно подходил
командующий армией генерал Н.
- Тише! Тише!
Окидывая взглядом позиции, генерал заговорил хорошо поставленным
голосом:
- Здесь тесно, можете не выстраиваться. Из какого вы полка, отряд
"Белые нашивки"?
Рядовой Тагути почувствовал, что взгляд генерала устремлен прямо на его
лицо. Этого было достаточно, чтобы он смутился, словно девушка.
- М-ский пехотный полк.
- Вот как? Ну, действуй смело! - Генерал пожал ему руку. Потом перевел
взгляд на рядового Хорио и опять, протягивая правую руку, повторил то же
самое: - И ты действуй смело!
Когда генерал обратился к нему, рядовой Хорио вытянулся и замер, как
будто все мускулы у него окаменели. Широкие плечи, большие руки,
обветренное лицо с выступающими скулами - все эти его черты, по крайней
мере в глазах старого генерала, складывались в облик образцового воина
империи. Остановившись перед ним, генерал с жаром продолжал:
- Вон там форт, и из этого форта сейчас стреляют. Сегодня ночью вы его
возьмете. А резервы за вами вслед приберут к рукам все остальные форты в
окрестности. Значит, вы должны быть готовы броситься на этот форт... - В
голосе генерала зазвучал несколько театральный пафос. - Поняли? Конечно,
по пути ни в коем случае не останавливаться, не стрелять. Налететь
стремглав, как будто ваши тела - снаряды. Прошу вас, действуйте
решительно!
Генерал пожал руку рядовому Хорио, как будто в этом пожатии хотел
передать всю значимость слова "решительно". И пошел дальше.
- Веселого мало...
Проводив взглядом генерала, рядовой Хорио хитро подмигнул рядовому
Тагути.
- Такой дед руку пожал!
Рядовой Тагути криво усмехнулся. При виде этой улыбки у рядового Хорио
почему-то появилось ощущение какой-то неловкости. И в то же время эта
кривая улыбка показалась ему отвратительной. Тут в разговор вмешался
ефрейтор Эги:
- Ну как, за рукопожатие [купить] удалось?
На этот раз криво усмехнулся рядовой Хорио.
- Нехорошо, нехорошо. Нечего передразнивать.
- Как подумаешь, что [тебя купили], зло берет! Я и сам готов отдать
свою жизнь.
В ответ на слова ефрейтора Эги заговорил Тагути:
- Да, все мы готовы отдать жизнь за родину.
- За что, не знаю, знаю только, что готов отдать. Подумай [если на тебя
направит револьвер разбойник], все готов отдать.
Брови ефрейтора Эги угрюмо сдвинулись.
- Именно так я и думаю. Если разбойники отберут у тебя деньги, вряд ли
они скажут [что и жизни лишат]. А для нас одна дорога - смерть... Но если
все равно умирать, так не лучше ли умереть достойно?
Пока Тагути говорил, в глазах еще не совсем протрезвевшего рядового
Хорио появилось выражение презрения к своему добродушному товарищу.
"Отдать жизнь - только и всего?" - размышлял он, задумчиво глядя в небо. И
решил в отплату за рукопожатие генерала этой ночью стать, как и все, живым
снарядом...
Вечером, после восьми часов, ефрейтор Эги, в которого попала ручная
граната, уже лежал дочерна обугленный на склоне горы Суншушань.
Пробравшись через колючую проволоку, к нему, что-то отрывисто выкрикивая,
подбежал солдат из отряда "Белые нашивки". Увидев труп товарища, солдат
поставил ему на грудь ногу и вдруг громко захохотал. Этот хохот в свирепом
треске ружейного огня прозвучал жутко.
- Банзай! Да здравствует Япония! Черти сдаются! Противник разбит! Да
здравствует М-ский полк! Банзай! Банзай!
Он кричал и кричал, потрясая винтовкой, и не обратил внимания даже на
взрыв ручной гранаты, расколовшей мрак перед его глазами. При свете взрыва
обнаружилось, что это рядовой Хорио, который в разгар атаки, раненный в
голову, видимо, сошел с ума.

 

2. ШПИОНЫ

Утром пятого марта тридцать восьмого года Мэйдзи в штабе А-ской
кавалерийской бригады, расквартированной в Цюаньшэнчжу, в полутемном
помещении штаба шел допрос двух китайцев. Их только что задержал по
подозрению в шпионаже и препроводил в штаб часовой временно приданного
бригаде N-ского полка.
В низенькой фанзе, конечно, и в этот день каны [система отопления,
принятая в Китае и в Корее и состоящая в том, что снизу обогреваются пол и
лежанки] разливали легкую теплоту. Но унылая атмосфера войны чувствовалась
во всем - и в звоне шпор, задевавших за кирпичный пол, и в цвете брошенных
на стол шинелей. К пыльной белой стене с наклеенными полосками красной
бумаги была аккуратно прикреплена кнопками фотография гейши в европейской
прическе, это было и смешно, и трагично.
Китайцев допрашивали офицер из штаба бригады, адъютант и переводчик. На
все вопросы китайцы давали ясные ответы. Мало того, один из них, видимо
старший, с маленькой бородкой, пускался в объяснения раньше, чем
переводчик успевал задать вопрос. Но его ответы самой ясностью своей
вызывали у штабного офицера чувство внутреннего протеста, еще большее
желание видеть в них шпионов.
- Эй, солдат, - гнусаво позвал штабной офицер стоявшего у дверей
часового, который задержал китайцев. Солдат этот был не кто иной, как
рядовой Тагути из отряда "Белые нашивки". Стоя спиной к решетчатой двери,
он рассматривал карточку гейши и, испуганный окриком штабного офицера,
гаркнул во все горло:
- Слушаюсь!
- Это ты их поймал? Когда это произошло?
Добродушный Тагути заговорил, как будто читая по писаному:
- Я стоял на посту на северной окраине деревни у дороги на Мукден.
Тогда командир роты на дереве...
- Что? Командир роты на дереве?.. - Штабной офицер приподнял веки.
- Так точно. Командир роты взобрался на дерево для наблюдения. Командир
роты приказал мне: взять их! Но когда я хотел их задержать, вот этот...
так точно, этот безбородый сразу же обратился в бегство...
- И все?
- Так точно. Все.
- Хорошо.
Штабной офицер с выражением некоторого разочарования на багровом жирном
лице сообщил переводчику содержание следующего вопроса. Переводчик
заговорил намеренно энергично, чтобы никто не заметил, как ему скучно:
- Если ты не шпион, зачем же ты бежал?
- Как же не бежать? Ведь японский солдат чуть не набросился на меня, -
нисколько не робея, ответил второй китаец со свинцово-серой кожей, должно
быть, курильщик опиума.
- Но ведь вы шли по дороге в полосе военных действий? Человеку мирному
ходить здесь незачем... - сказал адъютант, умевший говорить по-китайски, и
бросил на бескровное лицо китайца злобный взгляд.
- Нет, есть зачем. Как мы только что говорили, мы шли в Синмынтунь
разменять бумажные деньги. Вот они, посмотрите.
Бородатый китаец спокойно обвел взглядом лица офицеров. Штабной офицер
фыркнул, в глубине души ему было приятно, что адъютант получил отпор.
- Разменять деньги? Рискуя жизнью? - не желая сдаваться, сухо
усмехнулся адъютант. - Во всяком случае, пусть разденутся догола.
Переводчик перевел приказание, и китайцы, опять без всякого страха,
быстро разделись.
- На нем остался набрюшник? Давай-ка его сюда.
Беря в руки набрюшник, переводчик почувствовал, что белое полотно еще
пропитано теплом тела, и это вызвало у него ощущение какой-то грязи. В
набрюшнике торчали три толстые булавки длиной в три сун. Офицер долго
разглядывал эти булавки при свете, падавшем из окна. Однако, за
исключением узора из сливовых цветов на плоских головках, на них не было
ничего необычного.
- Что это такое?
- Я лечу уколами, - не смущаясь, спокойно ответил бородатый.
- Снимите башмаки.
Китайцы следили за ходом обыска почти бесстрастно, даже не прикрывая
то, что всегда прикрывают. Не говоря уже о штанах и куртке, ни в башмаках,
ни в носках не нашлось ничего уличающего. Оставалось только распороть
башмаки. С этой мыслью адъютант хотел было обратиться к штабному офицеру.
Но в эту минуту из соседней комнаты внезапно вошел командующий армией в
сопровождении командира и офицеров из штаба армии. Генерал как раз посетил
командира бригады, чтобы о чем-то договориться с адъютантами и штабом.
- Русские шпионы?
Задав этот вопрос, генерал остановился перед китайцами и окинул их
острым взглядом. (Впоследствии некий американец как-то раз беззастенчиво
сказал, что в глазах знаменитого генерала было что-то маниакальное. В этих
маниакальных глазах, особенно в таких случаях появлялся зловещий блеск.)
Штабной офицер коротко доложил генералу обстоятельства дела. Генерал
время от времени кивал, словно что-то припоминая.
- Остается только избить их, чтобы заставить признаться, - сказал
штабной офицер.
Тогда генерал показал рукой, в которой он держал карту, на лежавшие на
полу башмаки китайцев.
- Распорите-ка башмаки!
У башмаков отпороли и отвернули подошвы. Оттуда вдруг посыпались на пол
вшитые внутрь пять-шесть карт и секретные документы. При виде этого оба
китайца изменились в лице. Однако все так же молча упрямо смотрели на пол.
- Я так и думал! - самодовольно улыбнулся, генерал, оборачиваясь к
командиру бригады. - Башмаки всегда подозрительны. Пусть одеваются. Ну,
таких шпионов мне еще видеть не случалось!
- Я поражен проницательностью его превосходительства! - с любезной
улыбкой произнес адъютант, передавая командиру бригады доказательства
шпионажа. Он словно позабыл, что еще до генерала сам обратил внимание на
башмаки.
- Но раз ничего не нашли, даже раздев их догола, значит, могло быть
только в башмаках. - Генерал все еще был в превосходном настроении. - Я
сейчас же заподозрил, что в башмаках.
Командир бригады тоже был оживлен.
- Право, - сказал он, - местному населению грош цена: когда мы пришли,
они вывесили японский флаг, а когда стали делать обыски по домам,
оказалось, что у них припрятаны и русские флаги.
- В общем, пройдохи!
- Именно! Стреляные воробьи!
Пока шел этот разговор, штабной офицер с переводчиком продолжали
допрашивать китайцев. Вдруг, обратив к рядовому Тагути раздраженное лицо,
офицер словно выплюнул приказание:
- Эй, солдат! Ты шпионов поймал, так ты их и прикончи.
Двадцать минут спустя на краю дороги, к югу от деревни, сидели у ствола
засохшей ивы оба китайца, связанные друг с другом за косы. Рядовой Тагути
примкнул штык и прежде всего развязал им косы. Потом, взяв винтовку на
руку, встал за спиной пожилого китайца. Однако, прежде чем его убить, он
хотел, по крайней мере, предупредить, что убивает.
- Нии... [ты (кит.)] - начал он, но как будет "убивать" по-китайски, не
знал.
- Нии, сейчас убью!
Оба китайца, точно сговорившись, разом оглянулись, но, не обнаруживая
никакого страха, стали кланяться в разные стороны. "Прощаются с родиной",
- готовясь к удару штыком, объяснил себе эти поклоны рядовой Тагути.
Окончив поклоны, они, как будто ко всему готовые, спокойно вытянули шеи.
Рядовой Тагути занес винтовку. Но они были так покорны, что у него рука не
подымалась всадить в них штыки.
- Нии, сейчас убью! - невольно повторил он.
В это время со стороны деревни показался кавалерист.
- Эй, солдат!
Когда он подъехал ближе, оказалось, что это фельдфебель. Увидев
китайцев, он придержал лошадь и надменно обратился к Тагути:
- Русские шпионы? Очевидно, они. Дай-ка мне зарубить одного.
Рядовой Тагути криво усмехнулся.
- Хоть обоих.
- Ну? Это щедро!
Фельдфебель легко спешился. Потом зашел за спину китайца и вынул
висевший на боку японский меч. В это время со стороны деревни снова
раздался дробный стук копыт, и подскакали три офицера. Не обращая на них
внимание, фельдфебель занес меч. Но прежде чем он его опустил, три офицера
медленно поравнялись с ним. Командующий армией! Фельдфебель и рядовой
Тагути повернулись лицом к ехавшему верхом генералу и отдали честь.
- Русские шпионы!
В глазах генерала на миг сверкнуло безумие маньяка.
- Руби! Руби!
Фельдфебель взмахнул мечом и одним ударом зарубил молодого китайца.
Голова, подпрыгивая, покатилась по корням ивы. Кровь большим пятном
растеклась по желтоватой земле.
- Так! Великолепно!
Генерал с довольным видом кивнул и тронул коня.
Проводив генерала взглядом, фельдфебель с окровавленным мечом стал
позади второго китайца. По всему было видно, что резня доставляет ему еще
больше удовольствия, чем генералу.
"Этих... и я бы мог убить", - подумал рядовой Тагути, присаживаясь у
ствола сухой ивы. Фельдфебель опять занес меч. Бородатый китаец молча
вытянул шею, не дрогнув ресницами...
Один из сопровождавших генерала штабных офицеров, подполковник Ходзуми,
сидя в седле, смотрел на холодную весеннюю равнину. Но глаза его не видели
ни далеких высохших рощ, ни поваленных на краю дороги каменных плит; в
голове у него все время звучали слова некогда любимого писателя Стендаля:
"Когда я смотрю на увешанного орденами человека, я не могу не думать о
том, какие жестокости пришлось ему совершить, чтобы добыть эти ордена".
Опомнившись, он заметил, что сильно отстал от генерала. Слегка
вздрогнув, он пришпорил лошадь. В бледных лучах только что выглянувшего
солнца сверкнуло золото позументов.

 

3. СПЕКТАКЛЬ В ЛАГЕРЕ

Четвертого мая тридцать восьмого года Мэйдзи в штабе армии,
расположенном в Ацзинюбао, после утреннего богослужения в память павших
воинов решено было устроить спектакль. Под зал заняли обычный в китайских
деревнях деревенский театр под открытым небом, перед наскоро сколоченной
сценой повесили занавес, тем дело и ограничилось. А на циновках задолго до
назначенного часа уселись солдаты. Эти солдаты в грязноватых мундирах
цвета хаки, со штыками, болтающимися у пояса, были жалкими зрителями,
настолько жалкими, что даже называть их зрителями казалось насмешкой. Но
оттого радостные улыбки, сиявшие на их лицах, казались еще трогательнее.
Офицеры штаба армии во главе с генералом, этапная инспекция и
прикомандированные к армии иностранные офицеры сидели в ряд на стульях
позади, на возвышении. Хотя бы из-за одних штабных погон и адъютантских
аксельбантов этот ряд выглядел куда более блестящим, чем солдатские ряды.
Больше, чем сам командующий армией, способствовал этому блеску любой
иностранный офицер, будь он хоть последним дураком.
Генерал и в этот день был в превосходном настроении. Беседуя с одним из
адъютантов, он время от времени заглядывал в программу, и в глазах его все
время, как солнечный свет, теплилась приветливая улыбка.
Наконец наступил назначенный час. За искусно раскрашенным занавесом, на
котором были изображены цветущие вишни и восходящее солнце, несколько раз
глухо ударили в колотушки. И сейчас же рука поручика-распорядителя
отдернула занавес.
Сцена изображала комнату в японском доме. Сложенные в углу мешки с
рисом давали понять, что это рисовая лавка. В комнату вошел хозяин лавки в
переднике, хлопнул в ладоши, крикнул: "Эй, о-Набэ! Эй, о-Набэ" - и на зов
явилась служанка, ростом выше, чем он сам, в прическе итегаэси. Потом -
потом сразу же началось действие пьесы, содержание которой не стоит и
рассказывать.
Каждый раз, когда кто-нибудь из актеров отпускал грубую шутку, в рядах
зрителей, сидевших на циновках, подымался хохот. Даже офицеры, сидевшие
позади, и те почти все улыбались. Исполнители, видимо, подзадориваемые
хохотом, громоздили одну комическую выходку на другую. В конце концов
хозяин в фундоси принялся бороться со служанкой, на которой была
набедренная повязка [фундоси - мужская набедренная повязка типа плавок;
надо учесть, что в японском театре женские роли традиционно исполняют
мужчины].
Хохот усилился. Один капитан из этапной инспекции чуть не зааплодировал
при виде этой сцены. И вот в эту самую минуту вдруг громкий гневный голос
разнесся над заливавшимися хохотом людьми, как свист бича.
- Безобразие! Дать занавес! Занавес!
Голос принадлежал генералу. Положив руки в перчатках на толстую
рукоятку сабли, он грозно смотрел на сцену.
Поручик-распорядитель, согласно приказу, поспешно задернул занавес
перед носом ошеломленных актеров. Зрители на циновках замерли; не считая
легкого шороха, все стихло.
Иностранным чинам и сидевшему рядом с ними подполковнику Ходзуми было
жаль, что веселье прекратилось. Представление, конечно, не вызвало у
подполковника даже улыбки. Однако он был человек с широкими взглядами и
мог сочувствовать зрителям. И, кроме того, пробыв несколько лет в Европе,
он слишком хорошо знал иностранцев, чтобы задумываться над тем, можно ли
показывать иностранным чинам голых борцов.
- Что случилось? - удивленно обратился к подполковнику Ходзуми
французский офицер.
- Генерал приказал прекратить.
- Почему?
- Вульгарно... Генерал не любит вульгарности.
Тем временем на сцене снова раздался стук колотушек. Затихшие солдаты
оживились, кое-где послышались аплодисменты. Подполковник Ходзуми
облегченно вздохнул и огляделся кругом. Офицеры, сидевшие рядом с ним,
видимо, чувствовали себя неловко, некоторые то смотрели на сцену, то
отворачивались, и только один, по-прежнему положив руки на шашку, не
отрывал пристального взгляда от сцены, где уже поднимали занавес.
Следующая пьеса, в противоположность предыдущей, была старинная
сентиментальная драма. На сцене, кроме ширм, стоял только зажженный
фонарь. Молодая женщина с широкими скулами и горожанин с кривой шеей пили
сакэ. Женщина время от времени пронзительным голосом обращалась к
горожанину, называя его "молодой барин". Затем... подполковник Ходзуми, не
глядя на сцену, погрузился в воспоминания. В театре Рюсэйдза, облокотись
на барьер балкона, стоит мальчик лет двенадцати. На сцене свесившиеся
ветви цветущей вишни. Декорация освещенного города. Посреди них, с
плетеной шляпой в руке, красуется знаменитый Бандзаэмон в роли японского
пирата. Мальчик, затаив дыхание, впивается взглядом в сцену. И у него была
такая пора...
- Дрянь спектакль! Когда ж дадут занавес! Занавес! Занавес!
Голос генерала, как взрыв бомбы, прервал воспоминания подполковника.
Подполковник опять взглянул на сцену. По ней уже бежал растерявшийся
поручик, на бегу задергивая занавес. Подполковник успел заметить, что на
ширме висят пояса мужчины и женщины.
Губы подполковника невольно искривились горькой улыбкой. "Распорядитель
чересчур несообразителен! Уж если генерал запретил борьбу между женщиной и
мужчиной, так неужели он станет спокойно смотреть на любовную сцену?" С
этой мыслью подполковник покосился туда, откуда слышался громкий
негодующий голос: генерал все еще раздраженно говорил с устроителем.
В эту минуту подполковник вдруг услышал, как злой на язык американский
офицер заметил сидевшему рядом французскому офицеру:
- Генералу Н. нелегко: он и командующий армией, он и цензор.
Третья пьеса началась минут через десять. На этот раз, даже когда
застучали колотушки, солдаты уже не хлопали. "Жаль! Даже спектакль смотрят
под надзором!" Подполковник Ходзуми сочувственно глядел на толпу в хаки,
не смевшую даже разговаривать в полный голос.
В третьей пьесе на сцене на фоне черного занавеса стояли две-три ивы.
Это были настоящие живые зеленые ивы, где-то недавно срубленные. Бородатый
мужчина, видимо пристав, распекал молодого полицейского. Подполковник
Ходзуми в недоумении взглянул на программу. Там значилось: "Разбойник с
пистолетом Симидзу Садакити, сцена поимки на берегу реки".
Когда пристав ушел, молодой полицейский воздел очи горе и прочел
длинный жалобный монолог. В общем, смысл его слов, при всей их
пространности, сводился к тому, что он долгое время преследовал
"разбойника с пистолетом", но поймать не мог. Затем он как будто увидел
его и, чтобы остаться незамеченным, решил спрятаться в реке, для чего
заполз головой вперед за черный занавес. На самый снисходительный взгляд
было больше похоже, что он залезает под москитную сетку, чем ныряет в
воду.
Некоторое время сцена оставалась пустой, только раздавался стук
барабана, видимо изображавший шум волн. Вдруг сбоку на сцену вышел слепой.
Тыкая перед собой палкой, он хотел было идти дальше, как неожиданно из-за
черного занавеса выскочил полицейский. "Разбойник с пистолетом, Симидзу
Садакити, дело есть!" - крикнул он и подскочил к слепому. Тот мгновенно
приготовился к драке. И широко раскрыл глаза.
"Глаза-то у него, к сожалению, слишком маленькие!" - по-детски
улыбаясь, заметил про себя подполковник.
На сцене началась схватка. У разбойника с пистолетом, в соответствии с
прозвищем, действительно, имелся наготове пистолет. Два выстрела... три
выстрела... Пистолет стрелял раз за разом подряд. Но полицейский в конце
концов храбро связал мнимого слепого.
Солдаты, как и следовало ожидать, зашевелились. Однако из их рядов
по-прежнему не послышалось ни слова.
Подполковник покосился на генерала. Генерал на этот раз внимательно
смотрел на сцену. Но выражение его лица было куда мягче, чем раньше.
Тут на сцену выбежали начальник полиции и его подчиненные. Но
полицейский, раненный пулей в борьбе с мнимым слепым, упал замертво.
Начальник полиции сейчас же принялся приводить его в чувство, а тем
временем подчиненные приготовились увести связанного разбойника с
пистолетом. Потом между начальником полиции и полицейским началась
трогательная сцена в духе старых трагедий. Начальник, словно какой-нибудь
знаменитый правитель старых времен, спросил, не хочет ли раненый сказать
что-нибудь перед смертью. Полицейский сказал, что на родине у него есть
мать. Начальник полиции сказал, что о матери ему тревожиться нечего. Не
осталось ли у него перед кончиной еще чего-нибудь на сердце? Полицейский
ответил, что нет, сказать ему нечего, он поймал разбойника с пистолетом и
ничего больше не желает.
В этот миг в затихшем зрительном зале в третий раз прозвучал голос
генерала. Но теперь это было не ругательство, а глубоко взволнованное
восклицание:
- Молодчина! Настоящий японский молодец!
Подполковник Ходзуми еще раз украдкой взглянул на генерала. На его
загорелых щеках блестели следы слез. "Генерал - хороший человек!" - с
легким презрением и в то же время доброжелательно подумал подполковник.
В это время занавес медленно закрылся под гром аплодисментов.
Воспользовавшись этим, подполковник Ходзуми встал и вышел из зала.
Полчаса спустя подполковник, покуривая папиросу, гулял с одним из своих
сослуживцев, майором Накамура, по пустырю на окраине деревни.
- Спектакль имел большой успех. Его превосходительство Н. очень
доволен, - сказал майор Накамура, покручивая кончики своих "кайзеровских"
усов.
- Спектакль? А, "Разбойник с пистолетом"?
- Не только "Разбойник с пистолетом". Его превосходительство вызвал
распорядителя и приказал экстренно сыграть еще одну пьесу. Вернее, отрывок
из пьесы об Акагаки Гэндзо [один из "сорока семи самураев", прославившихся
актом совершения мести за смерть своего господина (нач. XVIII в.); для
театра Кабуки была написана и пьеса о нем]. Как она называется, эта сцена?
"Токури-но вакарэ"? ["Токури-но вакарэ" - расставание за бутылочкой сакэ
(токури - бутылка особой формы, узкая и высокая)]
Подполковник Ходзуми, улыбаясь глазами, смотрел на широкие поля. Над
уже зазеленевшей землей расстилалась легкая дымка.
- Она тоже имела большой успех, - продолжал майор Накамура. - Говорят,
его превосходительство поручил распорядителю спектакля сегодня в семь
часов устроить что-нибудь вроде эстрадного вечера.
- Эстрадный вечер? С рассказчиком смешных историй, что ли?
- Нет, какое там! Будут рассказывать сказания. Кажется, "Как князь Мито
ходил по стране".
Подполковник Ходзуми криво усмехнулся. Но собеседник, не обратив на это
внимания, веселым тоном продолжал:
- Его превосходительство, говорят, любит князя Мито. Он сказал: "Я, как
верноподданный, больше всего чту князя Мито и Като Киемаса" [Токугава
Мицукуни, князь Мито - один из феодалов-политиков XIX в., прославляемый
националистической литературой как образец просвещенного и гуманного
правителя и борца за национальные идеалы; Като Киемаса - феодал конца XVI
в., прославляемый как образец феодальной верности господину, храбрости и
простоты].
Подполковник Ходзуми, не отвечая, посмотрел наверх. В небе, между
ветвями ив, плыли тонкие слюдяные облачка. Подполковник глубоко вздохнул.
- Весна, хоть и в Маньчжурии!
- А в Японии уже ходят в летнем.
Майор Накамура подумал о Токио. О жене, умеющей вкусно готовить. О
детях, посещающих начальную школу. И... чуть-чуть затосковал.
- Вон цветут абрикосы!
Подполковник Ходзуми радостно показал на купы розовых цветов далеко за
насыпью. "Ecoute moi, Madeleine" [послушай меня, Мадлен (фр.)] [строка из
стихотворения У.Гюго "Мадлен", в нем воспевается весеннее цветение] -
неожиданно пришли ему на память стихи Гюго.

 

4. ОТЕЦ И СЫН

Однажды поздно вечером в октябре седьмого года Тайсе [1918 год]
генерал-майор Накамура, в свое время штабной офицер майор Накамура, в
своей обставленной по-европейски гостиной задумчиво сидел в кресле с
дымящейся сигарой в зубах.
Двадцать с лишним лет праздности превратили его в милого старичка. А в
этот вечер, может быть, благодаря японскому костюму, в его облысевшем лбу,
в припухлых очертаниях рта чувствовалось что-то особенно добродушное.
Откинувшись на спинку кресла, он медленно обвел взглядом комнату и вдруг
вздохнул.
Стены были увешаны фотографиями, по-видимому, репродукциями европейских
картин. На одной из них была изображена грустная девушка, прильнувшая к
окну. На другой - пейзаж: кипарисы, сквозь которые виднелось солнце. В
электрическом свете фотографии придавали старомодной гостиной несколько
холодный, чопорный вид, однако генерал-майору все это, кажется, не
нравилось.
Некоторое время царила тишина, затем генерал-майор вдруг услыхал легкий
стук в дверь.
- Войдите!
В ответ на эти слова в гостиную вошел высокий юноша в студенческой
форме. Остановившись перед генерал-майором, он протянул руку к стулу и
грубовато спросил:
- Что-нибудь нужно, отец?
- Да. Садись!
Юноша послушно сел.
- В чем дело?
Генерал-майор вопросительно взглянул на золотые пуговицы сына.
- А сегодня?..
- Сегодня было собрание в память Каваи - отец, вероятно, не знает, это
студент филологического факультета, как и я. Так вот, я только что оттуда
вернулся.
Генерал-майор кивнул и выдохнул густой дым "гаваны". Затем он несколько
торжественно приступил к сути разговора:
- Вот картины на стенах, это ты их переменил?
- Да, я не успел сказать, я переменил их сегодня утром. А разве плохо?
- Не то что плохо. Не плохо, но мне хотелось бы, чтобы ты оставил хоть
фотографию его превосходительства Н.
- Рядом с этими?
Юноша невольно улыбнулся.
- А разве рядом с этими ее повесить нельзя?
- Не то что нельзя, но это будет смешно.
- Ведь здесь есть портреты! - Генерал-майор указал на стену над
камином. Со стены из рамы на генерал-майора спокойно взирал
пятидесятилетний Рембрандт.
- Это дело другое. Это нельзя повесить рядом с генералом Н.
- Вот как! Ну, значит, ничего не поделаешь.
Генерал-майор легко уступил сыну. Однако, опять выдохнув сигарный дым,
тихо продолжал:
- Что ты... или, вернее, твои сверстники, что вы думаете о его
превосходительстве?
- Да ничего не думаем. Вероятно, был замечательный солдат.
В старческих глазах отца юноша заметил легкое опьянение от вечерней
рюмки сакэ.
- Конечно, замечательный солдат, а кроме того, он был поистине отечески
добросердечный человек.
И генерал-майор начал сентиментально рассказывать случай из жизни
генерала. Это было после японо-русской войны, когда он навестил генерала в
его вилле на равнине Насу. Когда он приехал туда, сторож сказал ему, что
генерал с женой только что пошли гулять в горы. Генерал-майор знал дорогу
и сейчас же отправился вслед за ними. Пройдя два-три те, он увидел
генерала в простом кимоно; генерал стоял с женой. Генерал-майор немного
постоял, поговорил со стариками. Генерал все никак не трогался с места.
Когда генерал-майор спросил: "У вас тут какое-нибудь дело?" - генерал
рассмеялся. "Видите ли, жена сказала, что ей хочется в уборную, так вот
школьники, гулявшие с нами, побежали искать ей место, а мы их тут ждем..."
В то время у дороги, помню, еще валялись каштаны... - Генерал-майор
сощурил глаза и весело улыбнулся. Тут из пожелтевшего леса выбежали
веселые школьники. Не обращая внимания на генерал-майора, они окружили
генерала с женой и наперебой стали рассказывать о местах, которые они для
нее нашли. Началось невинное соперничество - каждый хотел, чтобы она пошла
с ним. "Ну, бросим жребий!" - сказал генерал и опять обратил к
генерал-майору свое смеющееся лицо...
Юноша тоже не мог не засмеяться...
- Рассказ невинный. Но не для слуха европейцев!
- Вот какой тон был заведен! И поэтому стоило в разговоре с
двенадцатилетним школьником сказать: "Его превосходительство Н.", как
оказывалось, что мальчик относится к нему с любовью, как к родному дяде.
Нет, его превосходительство вовсе не был просто солдат, как вы это
думаете.
Окончив приятный разговор, генерал-майор опять взглянул на Рембрандта
над камином.
- Это тоже замечательный человек?
- Да, великий художник.
- А его превосходительство Н.?
Лицо юноши выразило замешательство.
- Мне трудно выразить... Этот человек мне ближе по духу, чем генерал Н.
- А его превосходительство для вас далек?
- Как бы это сказать? Например, такая вещь. Вот Каваи, в память
которого было сегодняшнее собрание. Он тоже покончил с собой. Но перед
самоубийством... - юноша серьезно посмотрел на отца, - ему было не до
того, чтобы сниматься.
На этот раз замешательство мелькнуло в добродушных глазах
генерал-майора.
- А не лучше ли было бы сняться? На память о себе?
- На память кому?
- Не кому-нибудь, а... Да разве хотя бы нам н-е хочется иметь
возможность видеть лицо его превосходительства Н. в его последние минуты?
- Мне кажется, что об этом, по крайней мере, сам генерал Н. не должен
был бы думать. С какими чувствами генерал совершил самоубийство, это я,
кажется, до известной степени могу понять. Но что он снялся - этого я не
понимаю. Вряд ли для того, чтобы после его смерти фотографии украшали
витрины...
Генерал-майор гневно перебил юношу:
- Это возмутительно! Его превосходительство не обыватель. Он до глубины
души искренний человек.
Но и лицо и голос юноши были по-прежнему спокойны.
- Разумеется, он не обыватель. Я могу представить и то, что он
искренен. Но только такая искренность нам не вполне понятна. И я не могу
поверить, чтобы она была понятна людям, которые будут жить после нас.
Между отцом и сыном на некоторое время водворилось тягостное молчание.
- Времена другие! - проговорил наконец генерал.
- Да-а... - только и сказал юноша. Глаза его приняли такое выражение,
словно он прислушивается к тому, что делается за окном.
- Дождь идет, отец.
- Дождь?
Генерал-майор вытянул ноги и с радостью переменил тему.
- Как бы айва опять не осыпалась!
 

Антология составлена при поддержке - поэзия в голосе - аудиокнига стихов и сети Общелит - стихи современных поэтов , другие авторы
Все права принадлежат авторам